Меню
12+

«Знамя труда». Общественно-политическая газета Каратузского района

28.10.2016 15:11 Пятница
Категория:
Если Вы заметили ошибку в тексте, выделите необходимый фрагмент и нажмите Ctrl Enter. Заранее благодарны!
Выпуск 44 от 28.10.2016 г.

Ей снился сон

Автор: Елена Крюкова
корреспондент

Тайга сибирская манила к себе крестьян со всей России. Те, кто ушел первыми, уже слали весточки о немеренных землях, о лесах могучих, о вольной жизни. И тянулись обозы в Сибирь  далекую, к подножию Саянских гор, шли крестьяне в надежде там наладить  жизнь. В средней полосе России хаты­мазанки да клочок пашни.   А там, в Сибири, вековые леса стоят, прямо на месте избу руби. Наделы богатые, к тому же подъемные платили.

 приехали на новое место в Черниговку, что на земле каратузской, родоначальники семьи Сигаевых. Остановились в тайге глубокой, на огромной поляне стояло несколько изб рубленых, их стала следующей.  Отвоюешь кусок землицы у кедров вековых, будет тебе хлеб, шагнешь за околицу – мясо, ягода, грибы даст кормилица сполна, не ленись только – трудись. И работали. Росли хозяйства, крепли. И не страшили их новые веяния, уверены были крестьяне в своих силах.  Не миновала и их края революция,  да новые разделы, прошлась по земле гражданская война. Выстояли.  Еще было время до слез горьких.

 

мой

 

Хозяйство Кондрата Ступака было крепким. Добрый рачительный хозяин. В доме четверо ребят: двое сынов взрослых да две дочери. Маринка – на выданье девка. Сваты со всех окрестных сел ходили.  Красавица темноокая, коса черная ниже пояса, все при ней, такая мимо идет – глаз не отведешь. Да и к людям всегда приветлива, трудолюбива.  Потому, как только в пору вышла, женихов хоть отбавляй, такую любой в дом рад был бы привести. Да вот только девушка не дарила своего сердца никому,  и отец выбирал с умом да душою, чтобы дочь не обездолить.

Однажды пришли в дом гости громкие и веселые – сватать.  А Маринка в горенке  прислушивается да поняла вдруг, что отец­то согласие дает, и сжалось сердце: «Хоть бы не косой да не маленький какой был. Хоть бы хороший парень». Жарко молилась она. Вздрогнула, как отцовский зов услышала, пора ей было выйти – судьбу свою встретить.

Ты. Зашлось сердечко, сбилось дыхание.  Она стояла и смотрела на него, тонула в серо­зеленых глазах этого высокого крепкого рыжего парня, судьбой ей данного. Мой! С первого взгляда и на всю жизнь – мой ты, Андрей Сигаев.  Поняли все разом – этот брак небесами скреплен. Закружило. Свадьба, а там каждый день в любви да понимании. Только рядом, вместе, такого в деревнях и не ведали. А эти двое как будто надышаться не могли друг на друга. Вот и первенец родился, Марина таяла от счастья, глядя на сыночка Алешку – точную копию отца. Такой же золотой да зеленоглазый.  Следом – доченька, Аннушка, еще одно рыжее солнышко расцветило мир конопушками.

Иногда бессонными ночами крепко­крепко обнимала своего Андрея, словно на память учила каждую его веснушку, слушала каждый вздох. Предчувствие сжимало грудь до боли, словно знала она, что такое вот огромное счастье долгим не бывает. 

– Что есть в сердце женском?  Разве разберешь. Вот жила себе, ничего не ведала. Было томление в груди, мне непонятное, словно просилась душа на волюшку, ждала чего­то особенного. Не знала  тогда, что это поет внутри? Что за чувство такое странное, когда нет­нет да затронет грустью взгляд, странным светом глаза застит? Не ведала,  что любовью это зовется. Чистой оставалась. Были ребята вокруг, а я никого всерьез не воспринимала. Ухаживания все эти, внимание мимо проходили, не трогали души. И не то чтобы гордая слишком, нет.  Откуда взяться? Мы справно жили, но кто не тянул эту лямку крестьянскую, тот и не поймет, чего стоит это.  Нас четверо детей в семье росли, лодырем ни один не стал. Кузьма, старший, в ученики к кузнецу сызмальства определен, а там и самостоятельно за дело взялся. Трифон не отставал, в хозяйстве управляется, равных нет, пасека  под его опекой.  Да и нас не баловали. Всему матушка научила. А теперь ты у меня есть.  Каждый день Бога благодарю за подарок такой.  Я поняла, что есть любовь. Сразу, с первого взгляда,  поняла.  Не встречала я ее доселе ни у замужних соседок, ни у знакомых. Я с тобой расцвела  от счастья.

 

Время беды

 

Революция, что прокатилась по России,  поначалу особо не отразилась на быту кержаков. Жили все так же – обособленно, кормились со своего двора. Правили обозы с хлебом да дарами тайги в пограничные поселения.  Семья Сигаевых – небедная.  Поля, засеянные хлебом, молотилка, лошади и коровы, пчелы. Хозяйство вели два брата: Андрей да Федор. И шло все хорошо. На сезоны работников нанимали, платили от души, не жадничая.  Но не обидел бог чутьем  крестьян, понимали они – впереди что­то новое ждет, не лучшие времена идут.  И братья знали, что вызывают уже зависть у так называемой бедноты, почуявшей, у кого власть. Потому приняли решение и разделились.  Вся политика того времени была направлена на создание невыносимых условий  жизни для частника: налоги  увеличивали, и  с каждым разом становилось все труднее отдавать государству подати.   Крепкие хозяева вынуждены были равнять ряды, медленно, но верно переходить в единое общее усредненное положение малоимущих. 

К 1930 году в хозяйствах братьев Сигаевых насчитывалось по одной корове,  по паре  лошадей, несколько колодок пчел, овцы да молодняк. Обрабатывали по нескольку гектаров земель.  Налоги платили вовремя. Но беда грянула. По подозрению в совершении преступления  весной 1930 года обоих братьев  арестовали и увезли в минусинскую тюрьму. Дома оставались невестки. У Марины двое ребят и престарелая свекровь,  у Параскевы, жены Федора, – пятеро малолетних детей.

– Вот и пришла пора прощаться, Андрюшенька мой. Слезы в твоих глазах, родной, ты ни в  чем не виноват, ни в чем…

Хлопнула дверь. Увели.

–  Жди, Маринка, слышишь, жди меня.

–  Да как же по­иному. Не виновен ведь, вернешься скоро. Вернешься.

 А на дворе весна. Хлеба сеять надо. Не до плача и стонов. Вон с печи глазенками сверкают две мордашки рыжие, для них надо подниматься и идти. И я вышла. Гордо неся голову, бровью не вела на шепотки за спиной, словно и не касались меня наветы черные. У нас  свой путь, у них – своя дорога. С божьей помощью  да родню собрав,  осилили: и поле засеяли, и хозяйство удержали. Вот и осень. Хлеба убраны, сено заготовлено. В хлеву коровенка с телком, пяток овец да свинья. Дрова есть. Зимовать можно. Тебя только нет, изболелась душа.

Ноябрь 1930 г. В домишке, где расположился местный сельсовет, сидели допоздна. Несколько человек решали судьбы семей. Тех самых, мужики из которых по весне были отправлены в тюрьму, да так и не вернулись. 

Каратузский архив хранит несколько пожелтевших листочков дела по раскулачиванию семей братьев Сигаевых.  Страшные, молчаливые вестники лютой беды.  Хранятся в архиве и доносы односельчан, на основании которых и постановили, что семьи – кулацкие и подлежат выселению и лишению имущества.  Вот только писали в тех доносах о событиях пятилетней давности, когда еще было у Сигаевых хозяйство крепкое. Да разве важен был срок давности событий, важно было иное – наказать, убрать, отчитаться.

Поздно вечером послышался шум на крыльце, Марина метнулась птицею отворить дверь, но медленно отступила в избу, за ней шагали борцы за новую жизнь. Сразу же после собрания пришли они в ее дом…  Плачь испуганных ребятишек, каменное лицо свекрови, мерный голос, диктующий вносимое в реестр имущество, и она, застывшая в отчаянии.   Вынесли все.   В документах хранится часть описи: шуба ношеная, таз да кадки, шерсть, мотками спряденная, да половики домотканые… Почитай, вся утварь домашняя.  В тот день раскулачили обеих невесток, но  смилостивились  – позволили бабам с детьми в деревне остаться.  Зима та страшной  для их семей была.

 

Я справлюсь

 

Жарко пылает огонь в печи. Утро еще и не начиналось.  Она смотрит на языки пламени, словно не видит ничего. Тихо катится слеза по щеке. Сейчас можно, именно вот в эти минуты, пока все еще спят. Мерно посапывают ее рыжики, отогрелись, носишки из­под одеял высунули.  Самое место на печи, там и растут, в избе холодно, а на улицу без надобности и вовсе не выходят:  босиком да в худой одежонке не набегаешься.  Тяжело вздыхает свекровь, не спит явно, но не поднимается пока, дает время побыть одной, горе­то бабье – оно у всех одинаковое. 

– Где пропал ты, соколик мой ясный. Болит душа, слезами горькими плачет, нет тебя рядом. 

За что, Андрюшенька мой, за что? За то ли, что счастливой я была? Так мы все сами создавали.  Работа, бесконечный круговорот забот и дел. За что нам? Вот так врагами нас сделали. Трудно нам, но я справлюсь, ты там не переживай за нас. Вот в колхоз меня берут.  Ребят поднимать нужно. Алешка и Аня пока с мамой останутся, а мне в бригаду, на работу.

Серая полоска прорезала небо. Светает. Пора, Марина. Чугунок с картошками – в печь, лепешки наполовину из отрубей да водица, молочком забеленная. Вот и все. Сегодня на день хватит. Жаловаться не на что, есть, что поесть, значит, жить будем. Вот только холодно. Так холодно, что кажется, нет спасения от этого вездесущего мороза. 

Медленно, застывшими руками держи пилу, тебе необходимо свалить вот это дерево, в нем спасение, тепло и уют  дома. День на колхозных работах провела, зато вот лошадь дали, о семье ночью заботиться надо. Небо­то как выяснило, луна в звездах купается, мороз крепчает, а ты все пилишь. Треск упавшего дерева словно разбудил, теперь за топор, потом грузить на сани, лошаденка застоялась, застыла, ходу даст сразу, самой погреться надобно. А там и околица, изба твоя. Воз – во двор.  Все, тепло будет.

 

Заживем, Марина

 

– И пришел день. Открылась, едва скрипнув, калитка.  И я,  каждый день ждавшая, высматривающая тебя, мой родной, вдруг оробела. Ты стоял и улыбался, а я застыла на секунду. Не привиделось ли…  Без слов и криков просто упала в твои руки. Ты вернулся.  А потом вдруг стало не по себе. Какой я сейчас покажусь тебе. Эти несколько лет изменили нас обоих. Мы, хлебнув сполна, стали старше, и я уже не та красавица, что была раньше. Да и бедно у нас совсем, не получилось у меня вести хозяйство крепкое. Ты увидел все, все понял. И молчал, просто прижал к себе сильно, до боли.  Накрепко я слова те твои запомнила: «А теперь заживем, Марина». Конечно, мы вместе, теперь уже сильные. Все у нас получится.  Теперь уж точно заживем.

Я  ждала вот этой минуты. За столом в доме вся семья. Вы – мои самые родные. Как же похожи наши дети на тебя.  Такие же вихрастые да рыжие.  Переглядываются, шушукаются. Они скоро привыкнут. Малы были, когда уезжал ты.  Не помнят почти. 

И полетели деньки радостные.  В согласии жить – никакие проблемы не страшны. Расцвела Марина красой зрелой. Всякий, кто видел, втайне завидовал, идет женщина, светится радостью и покоем.  И пусть в доме ее особой мишуры не было, зато смех детский звучал. Тянулся старший Алешка, уже почти и отца догнал, высокий, стройный. Любовалась Марина на двух мужиков своих: «Вот надо же так, – усмехалась она про себя, – как удался­то сынок. Волос в волос, голос в голос».  Аннушка поднималась, уже совсем помощница по дому стала.  С девчонками Сигаевым везло: трех еще родила Марина – Надю, Лену и Катю.  Улыбались родители – ребят поделили: трое –  рыжих, двое – темноволосых, в маму. 

(Продолжение следует)

Добавить комментарий

Добавлять комментарии могут только зарегистрированные и авторизованные пользователи. Комментарий появится после проверки администратором сайта.

24