Шрифт
А А А
Фон
Ц Ц Ц Ц Ц
Изображения
Озвучка выделенного текста
Настройки
Обычная версия
Междубуквенный интервал
Одинарный Полуторный Двойной
Гарнитура
Без засечек С засечками
Встроенные элементы
(видео, карты и т.д.)
Вернуть настройки по умолчанию
Каратузское
08 декабря, ср
Настройки Обычная версия
Шрифт
А А А
Фон
Ц Ц Ц Ц Ц
Изображения
Междубуквенный интервал
Одинарный Полуторный Двойной
Гарнитура
Без засечек С засечками
Встроенные элементы (видео, карты и т.д.)
Вернуть настройки по умолчанию
Каратузское
08 декабря, ср

Филька

9 июля 2021
2

Хотя и лежал на мягкой подстилке (старая фуфайка хозяина) в тепле избушки под нарами, но постоянно мерз. Иногда, выныривая из тошнотного забытья, пытался поднять голову, но сильная боль простреливала левую часть черепа, и он вновь проваливался в темную жгучую бездну. От большой потери крови тошнило, и тогда мучительные рвотные позывы сотрясали тело, добавляя кипятка боли не только в израненную голову, но и во все тело. Он глухо стонал-скулил, судорожно и бессознательно пытаясь найти удобное положение, но окостеневшие мышцы не слушались, и от этого становилось еще хуже. В полубреду мучили кошмары. Вдруг всплывала совсем близко огромная медвежья морда, маленькие злые глазки и желтая слюна, стекающая из разинутой пасти. Она рявкает во всю глотку, и что-то тяжелое наваливается на голову и грудь, прерывая дыхание. Медвежий запах Филька со своей матерью, старой зверовой сукой Найдой, прихватили перед вечером, когда уже возвращались с хозяином к избушке, и решили пойти проверить. Выскочив на перевал, остановились, уткнувшись носами в свежий след медведя. Забыв о том, что уже наступает вечер, что хозяин уже, наверное, недалеко от избушки, помчались по этому следу. Зверь шел к своей старой прошлогодней берлоге за перевалом. Инстинкт гнал медведя именно в ночь накануне сильного снегопада. Медведь двигался быстро, тяжело дыша и широко расставляя лапы. Он накопил достаточно жира для надежной зимовки. Назавтра снег надежно скроет его следы. Уже смеркалось, когда лайки оказались у берлоги. Вокруг все было истоптано, к челу вели широкие темные полосы: медведь таскал мох, траву и сухие листья на подстилку. Истошный лай огласил округу: собаки звали хозяина, но он не слышал. Лаять и крутиться у чела берлоги пришлось недолго: зверь еще не улегся и сразу услышал непрошенных гостей. Это был старый и опытный медведь-самец, он не раз встречался с собаками и не боялся их. Другое дело – человек, который может идти следом. Но человека с ружьем не было. Сначала медведь пытался достать собак лапой, не вылезая наружу, но ловкие лайки успевали отскакивать в сторону. Зверь пятился обратно, злобно фыркая и «фукая», стараясь отпугнуть врага. Темнота опустилась на тайгу, которая звенела собачьим разноголосьем. Наконец, не выдержав оглушительного гвалта, косолапый стремительно выскочил из берлоги, стоптав зазевавшегося кобеля, и бросился наутек куда глаза глядят. Уже поздним вечером появились у избушки измученная Найда, виновато прячущая глаза, и хромающий, всклокоченный Филька. Так, на второй охотничий сезон, он близко познакомился с медведем…. Это утро начиналось как обычно, ничто не предвещало беды. Охотник проснулся чуть раньше поставленного на пять часов будильника. Он знал, что утренние сборы коротки: котомка уложена с вечера; в ней небольшой запас еды, маленький котелок, топорик в чехле. Быстро разогрел оставшийся с вечера суп с тушенкой, через силу поел – надо. Не хочется утром есть, но приходится ломать себя – нужны силы. Охота в Присаянских горах – вещь тяжелая. Сплошные косогоры, увалы, скальники, каменные россыпи. Далеко не всегда собаки соболя на дерево загонят. Он хитрый, уходит под валуны и корни, а они порой толщиной чуть не со ствол. С собой сегодня он брал только Фильку, Найду привязал у ее домика-будки из хвойного лапника. Вчерашний день выдался трудным. И хотя снег был не очень глубоким, на жестких надувах она сильно изранила лапы. Но зато взяли двух хороших котов, шкурки которых – загляденье. Пусть сегодня денек отдохнет, лапы хорошо залижет. Ну, а он сегодня с Филькой пройдется: путик короткий, куцый, так что часикам к двум они уже будут дома. – Ладно, управились, по горсти сухарей вы съели, надо двигаться. На дворе стояла темная зимняя ночь, хотя было уже шесть часов утра. Светать начнет только в восьмом, а пока что выручал китайский фонарик на голове. Продвигался охотник медленно, обходя колодник и густой кустарник. – Ну, Филька, скоро погасим фонарик, а потом через часок уже и стрелять можно, если что Бог даст. А главное нам сегодня проверить, есть ли что в этой стороне. – Ты правильно делаешь, – вновь продолжал хозяин, обращаясь к молодому кобелю, – что до рассвета сзади меня идешь, бережешь силы. Хорошо, что у матери этому научился. Правильно, нечего шариться по темноте вокруг, искать, кому еще в такое время не спится. Набирайся смекалки и опыта, иначе всю силу зря растратишь. Уже рассветало, когда вывершили увал, дальше путь шел вниз по косогору, в покать. Обернувшись назад, охотник не увидел кобеля, остановился, стал прислушиваться. Таежную тишину нарушали только неугомонные кедровки. – Филька хоть и молодой, но зря не бегает. Мать Найда его многому научила, правда, по чернотропу еще работает слабо, сбивается. Но по голой земле работать – нужен нюх овчарки и опыт, чего ему пока не хватает. Сам не соображает, а лезет вперед матери, носится, хвостом мельтешит, запутает все и убежит. – Да, не видно собаки, придется вернуться немного назад своим следом. Метров через триста собачьи следы резко свернули вниз. Причем по следам было видно, что Филька кинулся галопом, хотя собольих следов вокруг не было видно. Однако, пройдя немного вниз, охотник обнаружил свежий соболиный следок. – А вот это уже хорошо, – подумал промысловик, – видать, горячий след, если собака так бросилась. Теперь нужно хорошо слушать, торопиться некуда, подожду здесь, наверху, чтобы лучше было слышно. Не прошло и десяти минут, как из разложины внизу отчетливо послышался торопливый азартный лай. Иногда он сменялся повизгиванием – значит, заворчал соболь на собаку или с дерева, или из корней. Теперь зверек никуда не денется, можно идти «брать». Похваливая в уме молодого соболятника и уже улыбаясь удаче, охотник быстро спустился вниз. Правда, когда подошел к нетолстой пихте, радость его немного поугасла. Соболь был не на дереве, а сидел в корнях, куда и лаял Филька. Вдобавок он уже прокопал под корень несколько дыр, и сейчас отчаянно отгрызал-выплевывал мелкие корешки. – Молодец, Филя, быстро загнал, – похвалил охотник. Снял рюкзак, достал топор и обошел пихту вокруг, обстукивая ствол. – Дупла нет, запасных выходов тоже. Здесь он, родимец, в корнях сидит, – бормотал про себя промысловик. Вот как бы его взять. Ну-ка, посторонись, шустряк, ишь, как ревниво охраняешь своего соболя. Оттолкнув кобеля немного в сторону, стал топором расширять отверстие в корнях – соболиный лаз. Филька крутился рядом, суясь то справа, то слева, чуть не под самое лезвие. Стараясь быть очень внимательным, замахи делал короткие, и скрюченные корни трудно поддавались стали. А дальше произошло то, что он никак не ожидал, и потому не смог сдержать-остановить удар топора. Черной молнией из-под сплетения корней вылетел соболь, но кобель оказался быстрее, и ребра зверька хрустнули в собачьей пасти, и тут же по Филькиной голове ударил топор. Все это произошло за доли секунды, но картина промысла резко изменилась. Опешивший охотник с окровавленным топором в руке, в корчах предсмертных судорог издыхающий соболь, и бьющаяся на снегу собака. – Да что же это, да как же это я, – побелевшими губами только и смог выговорить охотник. – Господи, Филя, Филя, – бормотал он, упав на колени в снег, пытаясь поднять своего питомца. Окровавленными руками придержал судорожно вздрагивающего пса, попытавшись рассмотреть рану. Сразу не удалось, потому что шерсть на груди и голове была залеплена красным месивом из снега и крови. Кобель пытался встать, но голова висла набок, и из широкой рассеченной раны за левым ухом обильно шла кровь. Лезвие топора скользнуло наискось по черепу, задев основание уха, которое теперь висело на широком куске кожи. Трясущимися руками достав из котомки какую-то тряпку, сорвал с шеи шарф и попытался наложить повязку. Из этой попытки ничего не получилось, последующие тоже закончились неудачей. – Боже ж мой, что же делать, – продолжал бормотать промысловик, все-таки пытаясь остановить кровь, и слезы катились из глаз, застывая сосульками на щеках и бороде. От большой потери крови кобеля шатало. Пытаясь встать, он падал, скулил и все тряс головой. – До избушки километра четыре. – лихорадочно соображал человек. – Ему не дойти, собака просто изойдет кровью и пропадет. Волокуша, – выстрелило в голове; надо быстро сделать волокушу. Быстро срубил две растущие неподалеку молоденькие пихтушки, примотал тесьмой от рюкзака поперечину. На густые макушки приладил, привязав рукавами, сброшенную суконную куртку – волокуша готова. Филька не сопротивлялся, когда хозяин грузил его в импровизированную повозку. Похоже, удар топора контузил пса, и он потерял чувство ориентации в пространстве. Хрипя и задыхаясь, на махах, без единой остановки охотник выпер волокушу на увал. Дальше все на пониз, легче, но по лесу сильно не разбежишься. Напрямую по чащобнику не получится, приходится тащить своим старым следом, обходя заломы и ветровальник. – Быстрее, надо быстрее, – подгонял себя охотник. – Скорей добраться до избушки, там аптечка, – стучало набатом в голове. А что аптечка, как он сможет помочь ею собаке – это пока не вырисовывалось никак. К избушке он вывалился из тайги весь взмыленный. С бороды текло, на ней и на усах намерзли сосульки, одежда парила. Найда сначала даже зарычала, не узнав хозяина, но, хватив знакомый запах, завиляла-закрутила хвостом. Увидев неподвижного Фильку в волокуше, вопросительно подняла уши топориком и начала принюхиваться: тревожил запах свежей крови. Отвязав рукава от волокуши. Вместе с курткой внес на руках пса, положил под нары с краю и кинулся к аптечке. – Бинты, бинты, – молотом стучало в голове. – Бинты и вата, вот они, слава Богу. Прежде чем делать повязку, при свете фонарика уже внимательно рассмотрел рану. Кроме того, что вся шерсть головы кобеля была в крови, много шерстинок попало и в рану. Как мог потихоньку, хотя Филька иногда начинал сильно биться и скулить, очистил рану, промыл перекисью водорода. – Эх, зашить бы ее сейчас, – думал про себя. – Но ведь не получится – нет обезболивания, ниток тоже нет, да и не смогу я живое тело шить, как коновал. Ладно, будь что будет – сделаю повязку как-нибудь. Прежде чем соорудить повязку, обильно смазал-залил кровоточащий разрез пихтовой живицей. Сверху наложил целлофановый пакет и только потом уже – вату. Все это, стараясь не причинить лишнюю боль, крепко забинтовал. – Да, Филя, ты у меня прямо как Шариков в фильме «Собачье сердце», – горько усмехнулся своему сравнению. Время до вечера пролетело быстро: дважды понадобилось по-новой делать повязку: пес срывал ее лапой, скуля и подвывая от боли. Потом пришлось зазвать в избушку Найду, и она там, где терпимо было псу, слизала-вычистила кровь с груди, шеи, головы. Умная собака, чувствуя страдания сына, старалась при этом как можно меньше причинить боли. Следующие два дня было не до охоты. Раненый пес большую часть времени лежал неподвижно, ничего не ел, его сжигала жажда – часто лакал воду из своей чашки. Охотник был рад хотя бы этому, но все равно терзали мысли: выживет или нет? Понимая, что слабость от недоедания не помогает выздоровлению, наливал вместо воды бульон. Дважды варил уху из свежих хариусов, которых ловил на длинной незамерзающей стреже приглубистого плеса Кандата. Отваривал и свежее мясо бобра, которого поймал в капкан в Ергаке. Мясо съедала Найда, а бульон понемногу выпаивал Фильке. Молодой организм брал свое, и на третий день, когда он пододвигал чашку поближе к собачьему носу, кобель впервые благодарно лизнул руку хозяину. – Прости ты меня, дурака неразумного, что своей рукой чуть не загубил тебя, – осторожно гладя собачью спину, уже в сотый раз корил себя промысловик. – Полжизни охочусь и никогда не думал, что такое может случиться. – Ладно, спи, выздоравливай, а мы с Найдой пойдем, крутанемся тут поблизости, может, чего и добудем…. Три недели прошло, пока Филька выздоровел. Но и после этого, щадя питомца, хозяин брал его на охоту через день, оставляя на привязи у избушки и всячески подкармливая. Левое ухо у пса так и осталось вислым, через левую часть головы тянулся бросающийся в глаза широкий шрам-рубец. Шерсть по краям его стала бело-седая, и эту отметину было видно издалека. А еще, неважно где: в лесу ли, или у избушки, стоило охотнику взять в руки топор, как пес тут же виновато отбегал далеко в сторону.