Шрифт
А А А
Фон
Ц Ц Ц Ц Ц
Изображения
Озвучка выделенного текста
Настройки
Обычная версия
Междубуквенный интервал
Одинарный Полуторный Двойной
Гарнитура
Без засечек С засечками
Встроенные элементы
(видео, карты и т.д.)
Вернуть настройки по умолчанию
Каратузское
05 декабря, вс
Настройки Обычная версия
Шрифт
А А А
Фон
Ц Ц Ц Ц Ц
Изображения
Междубуквенный интервал
Одинарный Полуторный Двойной
Гарнитура
Без засечек С засечками
Встроенные элементы (видео, карты и т.д.)
Вернуть настройки по умолчанию
Каратузское
05 декабря, вс

О жизни в блокадном Ленинграде

7 сентября 2021
1

Вот так начинался мой разговор с Татьяной Леонидовной Холявко. Татьяна Леонидовна приехала в Таяты 19 лет назад. Однажды в Санкт-Петербурге, попав в центр Виссариона, решила, что переедет в Сибирь. Но в дорогу ее позвала не вера, у нее обнаружили болезнь, которая до сей поры для большинства людей звучит как приговор, – онкология. Наша героиня не хотела, чтобы родные и близкие страдали, не в силах ей помочь. Вот и переехала в таежное село вместе с последователями. И здесь что-то произошло. Конечно, были операции, курсы лечения, они продолжаются. Но случилось что-то еще. Сама Татьяна Леонидовна говорит, что ее спасли книги. Она читает много различной литературы, однако одному автору – Сергею Сергеевичу Коновалову явно отдает предпочтение. Именно он разработал концепцию «информационной медицины», объясняющую, в том числе, и то, почему память хранит столь ранние эмоции и чувства. Картину прошлого, безусловно, можно составить по чужим рассказам, но как объяснить, откуда в личных воспоминаниях взялись голод и страх? Они, по словам Татьяны Леонидовны, были постоянными, бесконечными. Именно голод толкнул в далеком 41-ом кроху Танюшу взять чужое масло, стоявшее на окне в комнате, за что ее сильно отругала мама. Таня вместе с мамой и бабушкой Прасковьей, приехавшей накануне войны помочь водиться с ребенком, жили в коммунальной квартире на 16 семей, занимая лишь одну комнату. Глава семейства вскоре после 22 июня 1941 года был призван на Ленинградский фронт и почти сразу погиб. Спустя какое-то время к ним пришел солдатик и установил в комнате буржуйку. Источник тепла сразу стал местом притяжения всех оставшихся жильцов коммуналки, тех, кого не эвакуировали и кто был жив, ведь ни электричества, ни отопления в городе в блокаду не было. А зимы, как назло, выдались лютые. Дрова для буржуйки добывали сообща, разбирая завалы в близко расположенных домах, да и в опустевших по соседству квартирах подбирали все, что может гореть. Приносила «дрова» и эта пара, жившая в одной из соседних комнат их коммуналки. Готовили что-то на огне и оставили на окне масло. Как вкусно оно пахло! Девочка, постоянно жившая с чувством голода, несколько раз прошла мимо, оглядываясь на него. Мама была на работе, и одернуть малышку было некому. А мысль о еде уже проникла в каждую клеточку ее мозга. Голод победил, и она откусила кусочек масла. Женщина, обнаружив это, обратилась к Танюше: «Что за мышка наше масло утащила?». Другая соседка – Евгения Яковлевна –устроила семейной паре разнос за то, что попрекнули ребенка, хотя грелись здесь же, у огня семьи, потерявшей кормильца. Но это, пожалуй, единственный случай за всю блокаду, что врезался в память нашей героини, оставив там неприятный осадок. В противовес ему рядом оказались люди, буквально спасшие семью от гибели. Добрым гением для них стала уже упомянутая Евгения Яковлевна – недаром ее так назвали. Мама Татьяны работала на кировском заводе и могла эвакуироваться вместе с ним в Челябинск или Свердловск, но взять ей с собой разрешали только малолетнюю дочь, а вот бабушку Прасковью пришлось бы оставить. И мама отказалась от эвакуации, а после переброски цехов в тыл осталась без работы. Пока трудилась – был паек на себя и иждивенца. 250 граммов хлеба в день на работающего и 125 граммов – на ребенка. И пусть этот черный кусочек хлебного мякиша вперемешку с мякиной и другими полусъедобными примесями трудно назвать хлебом, он в прикуску с кипятком заставлял кровь циркулировать по венам, а значит, жить. Бабушка вскоре умерла. Это была уже третья смерть в семье. Сначала погиб отец, в самом начале блокады из-за воспаления легких угасла старшая сестра Тани – Света. Теперь – бабушка. Мозг маленького человека обычно не воспринимает, не осознает смерть. Но уход сестры запомнился Танюше. У нее вызывало недоумение бессилие Светочки, у которой не было желания играть и даже говорить, и мамы, что тихо украдкой плакала, понимая: болезнь победила, ребенка не спасти. Что может быть для матери страшнее, чем потеря дитя! Но страх за судьбу еще одной дочери – Татьяны – заглушал ее горе. Мама искала работу, выбиваясь из последних сил. Иногда удавалось обменять какую-нибудь вещь на продукты. Иногда на обмен шли вещи, найденные в разрушенных домах поблизости. Но силы нужны были даже для того, чтобы выйти на базар. А у Таниной мамы их уже не оставалось. Дистрофия – закономерный результат постоянного голодания – в один из дней не позволил ей встать. «Мама лежала, я ползала рядом, – вспоминает Татьяна Леонидовна, – и она все время повторяла одно и то же короткое слово. Мне казалось, что она говорит: «Жить. Жить…». Сейчас я понимаю, что, скорее всего, в беспамятстве она просила пить». Если бы не Евгения Яковлевна, неизвестно, как сложилась бы судьба Тани. Женщина выходила больную, а затем помогла ей устроиться на трикотажную фабрику, где вязали вещи для солдат Советской армии. Это стало шансом на жизнь для их маленькой семьи. Мама постоянно была на работе. Вместе с ней на фабрику попала и Танюша. В шумном огромном цехе рядами стояли бесчисленные станки, вдоль которых и бегала девочка. Или, подражая действиям взрослых, крутила в руках данную кем-то цветную нить и приговаривала: «Мутую-мутую». А ей мама на ходу в ответ: «Мотай, дочка, мотай». Позже, уже после войны, вспоминая с мамой прошлое, она рассказала ей про нитки. Мама очень удивилась, что дочь помнит этот момент, и то, как какая-то женщина, увидев в цеху ребенка, застрожилась сначала, а потом взяла девочку за руку и увела в кабинет, теплый, но не светлый, потому что все окна были забиты в целях маскировки. В кабинете что-то грелось на керогазе. Женщина посадила Таню на большой мягкий диван и дала чаю с кусочком темного желтого сахара. Эта женщина, по словам мамы, оказалась директором фабрики. Через некоторое время директор фабрики помогла устроить девочку в детский сад, и жить стало легче: пусть не досыта, но детей там кормили. В детсаду впервые девочка попробовала манную кашу. Запомнила не потому, что понравилась, а оттого, что прежде такую еду не ела. Семье перестала угрожать смерть от голода. Но в блокадном Ленинграде она мог ла настигнуть любого где угодно и когда угодно. Сколько раз, поднимаясь или спускаясь по лестничным маршам своего дома, Танюша видела сидевших на них людей. Скрюченные неестественным образом позы не оставляли у матери сомнений, что соседей на пороге дома настигла смерть. «Мама, дядя-тетя спит?» – спрашивала Таня каждый раз. Мама утвердительно поддакивала и спешно, несмотря на изнеможение, поднимала ребенка на руки, она не хотела, чтобы дочь поняла, в чем настоящая причина. Да и крохотной ослабшей девочке не преодолеть такую преграду. Смерть несли и бесконечные бомбежки. Сирена, извещая о приближении вражеской авиации, «выла» так, что кровь стыла в жилах у взрослых, что уж говорить о детях. В один из дней она застала Таню с мамой на улице. Мама, крепче схватив дочь за руку, побежала с ней к ближайшему бомбоубежищу. Вой сирены уже слился с гулом фашистских самолетов, а убежище было еще далеко, сил бежать не хватало, дыхание перехватывало от страха… Когда раздался затяжной свист падающей бомбы, а затем от взрыва задрожала земля, у матери с дочерью от страха подкосились ноги. «Мама толкнула меня к какой-то стене, прижала собой… Грохот, казалось, стоял везде, было больно уши. Все вокруг в пыли и чем-то еще…, – рассказывает Татьяна Леонидовна. – Сирена смолкла. Идти мы не могли, не видно куда. Когда немного рассеялся дым и пыль, мы увидели, что бомбоубежища нет». Успей они добежать, не стало бы еще двух жизней. Но судьба, видно, хранила их. Человек, говорят, ко всему привыкает. Трудно представить, как можно свыкнуться с ежеминутным гнетом опасности, рвущими тишину сиренами, привыкнуть к смерти, которая может настигнуть внезапно, как отключиться от постоянного голода, собрать волю в кулак, найти в себе силы подняться и идти работать, защищать родной город, просто жить. Ленинградцы все преодолели. «Взрослые, конечно, слушали по радио сводки с фронтов, – говорит Татьяна Леонидовна, – и знали там ситуацию. Но и для них наступившая однажды в городе тишина стала неожиданной. Не бомбили, не вопили сирены. Надежда, что родилась у людей в этот день, стала вторым дыханием для всех блокадников. Знаете, я помню обстановку в своей комнате, наш дом, похожий на гостиницу, помню соседей. Но не помню, чтобы кто-то из встречавшихся мне тогда людей плакал. Думаю, в те дни надежды люди плакали в первый раз за всю блокаду». Ленинградцы пережили 900 дней и ночей во вражеском кольце. Но и после снятия блокады война продолжалась еще почти полтора года. Татьяна помнит, что и по окончании войны в очередях за продуктами стояли сутками. Помогала взаимовыручка: занимали очередь на всю коммунальную квартиру и меняли друг друга. Испытания закалили характер людей. Научилась не отступать перед трудностями и маленькая Таня. После войны, пойдя в школу, имея заболевание сердца и постоянно болея ангиной, Танюша занималась в балетной школе, затем – художественной гимнастикой. В школе рисовала стенгазету, в которую писала заметки и стихи, и посещала кружки «Юный физик» и по химии. Поступив в институт, мир искусства и литературы она прекрасно делила с погружением в техническую специальность, а затем – в медицину. Ей все хотелось постичь, как будто старалась жить за себя и за свою погибшую сестру Свету. Судьба, как водится, преподнесла ей немало неприятных сюрпризов и испытаний. Но жизнь и не может быть другой, считает наша героиня: «Человек постоянно должен преодолевать себя и обстоятельства, а еще постоянно стремиться к новым знаниям, стремиться стать лучше». Такого жизненного кредо она придерживается до сих пор, поэтому много читает и слушает музыку, старается участвовать в культурной и общественной жизни села. А военное детство остается для нее мерилом ценности жизни, совести, нравственности. Память человека хранит две крайности эмоций – самые светлые моменты и самые трагические. Ужас, пережитый в годы войны, подкатывает к горлу удушьем, когда Татьяна Леонидовна вспоминает пережитые бомбардировки. А когда она берет в руки кусочек сахара, точно такой же, каким угостила ее директор ткацкой фабрики, Татьяна Леонидовна чувствует его тепло, как тепло человеческих душ, которым с ней делились чужие люди, сведенные войной в Ленинградском аду.